Wake Me Up When September Ends

* * *

Дай ещё подышать
Твоим воздухом льдистым,
Синеглазая осень.
Мысли тише мышат,
Вздох как выстрел,
Нервы - рваные тросы.
Ветер всем задолжал,
И гуляет со свистом
Средь берёзок и сосен.
Листья-птицы кружат
Так отчаянно быстро,
Улетая навовсе...

16 октября 1941 года

* * *

Тральщик. Лиман. Одесса.
Жаль, я всего лишь юнга,
Справа по борту - "Мессер",
Пули свинцовой вьюгой.

Злой и горячий ветер
В штагах выводит трели.
Справа по борту - "Мессер",
Я становлюсь к турели.

Воздух в кровавой взвеси,
Боцман, старпом - убиты.
Справа по борту - "Мессер".
Что же, мы будем квиты!

Палуба кренит - бесит.
Врешь, мы придем на базу!
Справа по борту - "Мессер",
Я не могу промазать...
............................................

Боже, меня ты взвесил.
В рай? Погоди, не сразу:
Справа по борту, "Мессер" -
Сбил я его, заразу??

Стрижи

* * *
Стрижи кружат
Над серединой лета,
И для стрижат
Несут кусочки света.
Лёт - взмах ножа.
"Эй, где ты Солнце? Где ты?"
Сгорел закат,
Вопросы без ответа...
Стрижи кружат
Над серединой лета.
Кому стократ
Хвалу воздать за это?

Прощай, Лис Пустыни!

14 октября 1944 года Фельдмаршал Эрвин Роммель, герой Тобрука и Эль-Аламейна, прозванный Лисом Пустыни, стоял на крыльце своего дома в Блауштайне и ловил ртом первые снежинки рано наступившей в этом проклятом году зимы.
В одной руке он сжимал ампулу с цианидом, другой обнимал Люсию. У ворот его ждал чёрный «Мерседес-Бенц», и мрачные эсэсовцы в плащах, нетерпеливо переминающиеся с ноги на ногу.
«Словно вороны», - подумал Эрвин. Он поцеловал супругу:
- Я скоро вернусь, только в Берлин и обратно. Фюрер вызывает.
- Береги себя, - Люсия закуталась в шаль. – Не понимаю, зачем такая спешка. Ты еще совсем не оправился от ранения!
У Эрвина и правда сильно болела голова. Контузия, полученная во Франции (взрыв авиационной бомбы опрокинул машину командующего Западным фронтом) не прошла даром.
- Вождь не объяснил, - криво усмехнулся Эрвин.
На самом деле, ему всё объяснили очень хорошо. За участие в заговоре против фюрера фельдмаршалу предложили выбор: либо арест, лишение всех званий, трибунал и позорная казнь, либо – яд, объявление о том, что любимец рейха скончался от последствий ранения, помпезные похороны, национальный траур… но самое главное – не тронут жену и сына.
То есть, в общем-то, выбора не оставили.
Он не огладывался, когда шел к машине. Постарался сосредоточиться на том, как похрустывает под ногами утренний ледок на лужах, как кружат сорванные ветром листья тополей, как низкие облака волочат свое брюхо по земле...
Перед самым лимузином он остановился. Оберштурмфюрер СС распахнул дверь и нехотя отсалютовал… Всё-таки Роммель еще фельдмаршал, и многочисленные награды украшают его парадный китель…
Он снял фуражку и поглядел в небо. Серое, мрачное… Не то, что в Африке, по которой он два года гонял многократно превосходящие его корпус по численности силы англичан. Там небо было таким синим и глубоким, что кружилась голова.
Оберштурмфюрер как бы невзначай кашлянул. Да, пора. Эрвин не стал надевать фуражку (она словно раскаленным обручем сдавливала голову), просто бросил ее внутрь и сам сел на обтянутое красной кожей сиденье. Эсэсовец захлопнул дверь, махнул рукой грузовику, стоящему неподалеку (ишь ты, целый конвой прислали! Неужто боятся, что его будут отбивать у СС?) и плюхнулся рядом с водителем.
Поехали. Салон «Мерседеса» разгорожен перегородкой из триплекса. Шторку можно задернуть. Деликатные, чтоб их. Травись, герой. Никто мешать не будет.
- Я буду.
Эрвин посмотрел направо: рядом с ним сидел Лис и меланхолично глядел в окошко, подперев морду лапой.
«Проклятая контузия», - подумал фельдмаршал и крепко зажмурился.
- Эй, эй! – Лис потряс его за плечо. – С тобой всё в порядке?
- Нннет, - промычал Эрвин, открывая глаза. – Не в порядке. Я разговариваю с воображаемыми лисами.
- Я - не воображаемый. Мы с тобой давно знакомы. Тобрук, помнишь? Ты сидел на бархане и смотрел на звёзды над морем.
Роммель вспомнил ту ночь. Оглохший от рева моторов, ослепший от пыли, прожаренный беспощадным солнцем, после заката он отошел от лагеря – сказал начальнику штаба, что пойдёт проверять караулы, а сам забрался на песчаный гребень, стащил сапоги и просто смотрел вдаль – туда, где во тьме шумело море. Лис появился словно ниоткуда, сел рядом и тоже долго-долго смотрел в темноту. А потом исчез, словно и не было.
- Ну, вспомнил?
- Да… Но тогда ты не разговаривал.
- Не хотел. У меня тогда недавно погиб друг – один французский лётчик. И я всё бежал и бежал через пустыню, пока не встретил тебя. И тогда я тебя приручил. Я всегда был рядом, только ты не знал. И это я дал тебе новое имя – Лис Пустыни.
- Хорошо… - Эрвин сглотнул. Он не знал, что сказать, и спросил первое, что пришло ему в голову:
- А зачем ты здесь?
- Отдай мне то, что держишь в руке. Оно тебе не нужно.
Роммель совсем забыл про ампулу, и теперь, разжав кулак, с удивлением глядел на смертоносный кусочек стекла. Лис проворно выхватил отраву и выкинул ее в окошко.
- Вот и всё.
- Но ведь…
- Не волнуйся. Я пришел, чтобы забрать тебя с собой.
- Как? – горько усмехнулся Эрвин. – Я покроюсь рыжей шерстью, у меня вырастет хвост, и мы убежим в лес?
- Типа того… - в свою очередь усмехнулся Лис.
- И что мне надо сделать? Прочитать заклинание? Абракадабра? Мутабор?
- Нет. Просто вспомни самое лучшее мгновение твоей жизни.
- Так просто?
- Так просто.
Роммель задумался. Лучшее мгновение? Фюрер вручает ему фельдмаршальский жезл… Он врывается в Тобрук под цоканье пуль по броне… Рождение сына… Свадьба… Окончание офицерской школы… Нет, нет. Всё не то.
Какой же это был год? 1898? Они с отцом гуляли в лесу и встретили маленького лисёнка. Он стоял в лучах утреннего света, и сам словно светился рыжим пламенем. Казалось, он совсем не боялся людей. Зверек смотрел прямо в глаза Эрвину, и мальчику казалось, что лисёнок улыбается.
И он улыбнулся ему в ответ.

* * *
Оберштурмфюрер словно почувствовал неладное и попросил водителя остановить машину. Когда он распахнул заднюю дверь, то увидел, что глаза фельдмаршала открыты, он не дышит, на лице его застыла улыбка, а в раскрытой ладони лежит так и не пригодившаяся ампула. Эсэсовец стащил перчатку, закрыл герою глаза и снял с чёрного лацкана его парадного мундира неведомо как приставшую рыжую шерстинку…

Сонет

* * *
Не глядя, в исступлении, сплеча
Наотмашь человека рубит время.
Как можно тут смириться, промолчать?
А значит - в бой, и снова ногу в стремя.

Постой... кровавый пот стереть, но нет:
Вперёд. Вперёд. Мелькают дни и ночи;
Дорога жизни - только на войне,
Казалось бы, иди, которой хочешь,

Но лишь одну возможно выбрать мне...
А в предзакатный час, дойдя до края,
И стоя над обрывом в тишине,
Я лишь одну молитву повторяю:

Дай мне уйти, не потеряв лица.
Ты видишь, что я бился до конца!

Сочинение ко Дню Победы

Ты помнишь, поклялись при встрече
Сказать: "Я муж!" "А я жена!"
Немедленно, в тот самый вечер,
Когда закончится война.

Тот госпиталь в заросшем парке...
Как мало оставалось дней!
В холодном мае было жарко
Мне от простой любви твоей.

Чугун скамейки у фонтана,
Вишневый облетевший цвет...
Ты мне сказала: "Что ты, рано!
Пока война идет - нет, нет!"

Мы поклялись. И я уехал
На третий Белорусский фронт
Мне каждый город был, как веха,
Когда со всеми шел вперед,

Но тоже в мае, в Кенигсберге,
Поймал осколок мины в грудь
И за мгновение до смерти
Успел подумать: "Не забудь!"

...Я не вернусь. Найди другого.
Пуста под вишнями скамья.
Но только каждый май мы снова
Здесь, в этом парке - ты и я.

Пьемонт и День Победы

"И при луне мне нет покоя" (с)
Новая работа не принесла ожидаемого домоседства: уже завтра Тольятти-Самара-Москва-Милан-Турин.
Опять интернациональный проект, почти на три недели.
Что ж, будем работать.
Девятого мая отмечать придется с сотрудниками "Фиата"...